Ближайшие семинары:
Сказка на удачУ:
ЧАЙКА  ДОЛЛИ

ЛИДЕР ПРОДАЖ Дмитрий Соколов Сказки и сказкотерапия
Сказки и сказкотерапия
400.00
руб
 

Из "Ангела Гавриэля" глава 19 "Чертова овечка"

Из "Ангела Гавриэля" глава 19 "Чертова овечка"
Воспоминания Ангела-хранителя, младшего сержанта Небесной Милиции Гавриэля

Глава 19. Чёртова овечка.

К белой форме ангела полагается пара огромных крыльев, которые, правда, я надеваю так же редко, как костюм с галстуком. Есть и другая форма: серовато-черная, примерно того же фасона; но к ней положено надевать пару маленьких рожек и перчатки с длинными острыми нашивками на пальцах. Эту форму я тоже люблю, но рожки и перчатки, опять же, ношу редко. Внешняя атрибутика мне мешает чаще, чем помогает.
Я знаю, что не должен раскрывать вам всей этой кухни, но риск, мне кажется, невелик. Умом вы легко это поймете и скорее всего давно знаете; но мифологически вам прописано, что ангелы – это хорошо, а черти – это плохо, и это останется в вас навсегда, что бы вы с умом своим не делали.
Небо – Отец. Земля – Мать. Своих детей они воспитывают по-разному: Отец – все больше пряником, соблазном; а Матушка – пугает ужасами. Духи от Отца привычно кажутся благими и предписанными к употреблению. Материнских духов мы страшимся.
И все-таки это один и тот же я, причем на той же самой службе, потому что во всем основном – по отношению к детям – Отец и Мать обычно согласны. И даже если они в чем-то разошлись, то для нас, как для любых детей, становиться на сторону кого-то из них – жутко вредно для здоровья.
Я кайфую в своем сером костюмчике. Свободы в нем, конечно, на порядок больше. Что особенно приятно – увидев черта, большинство людей оживает и возбуждается. Чего, к сожалению, нельзя сказать о белой, ангельской форме – в ней мне достаются в основном людское нытье и засыпанье.
Естественно, прием в сером костюме вести нельзя. В нем ходят “на дело”.

Пришла ко мне как-то на прием овечка. Ну, то есть, простите, не так чтоб очень молодая барышня со светлыми кудряшками на голове, жесткой напряженностью в мышцах, и несмотря на это милыми формами. Говорит-говорит, а о чем – непонятно. Ясно, что одиночеством там все полно. Живет с мамой, очень плотно так живет с мамой, до почти полного отсутствия “личной жизни” у каждой из них. Я так мягко спрашиваю про отца. Она про него говорить не хочет, его типа нет. Я говорю: “Надежда Павловна, и все же расскажите про Павла!” Она спрашивает: “А откуда вы знаете, как его зовут?”
Это, кстати, симптом в нашем отделении не просто частый, а почти обязательный. Про одиночество от пап я вам уже рассказывал. Его для нее нет, папы для дочки; во всяком случае, именно такой морок она всю жизнь пытается на себя навести. (Вы знаете, как наводится морок? М-м-м, как интересно!) Ок, это все тривиально. Расспрашиваю ее про Павла; мне-то больше всего интересно, что же этот мерзавец такого натворил, в чем вина его так велика. Голосом, не терпящим возражений, наконец она мне поведала главную вину своего родителя: когда мама ею забеременела, папа давал ей 5 рублей на аборт.
И все. Вина папы, по мнению ее морока, была настолько неоспоримой, что всем нам следовало потушить свет во Вселенной и уйти рыдая и посыпая голову пеплом. Она даже не очень возмутилась по поводу моего предложения так и сделать: еще бы, этим она сама и занималась основную часть своей жизни (спец сразу заметит, что это она выполняла несколько затянувшийся похоронный обряд – и кого бы это? а?) Я пытаюсь вклиниться со своим: “А простить?” “Сердце, - говорит, - у меня не ангельское, а человеческое. Как такое простить – я не понимаю”.
И ведь представьте себе, эта дурочка ни после какой беседы не согласилась пойти на прощение папы. Многие мои коллеги таких упрямых овечек насильно проводят через подходящие ритуалы. Но я такой пастух, что люблю, чтобы они ходили сами. А как сделать так, чтобы овечка пошла в правильную сторону? Или соблазнить хорошей морковкой, или щелкнуть страшным кнутом. На морковку мою она не пошла и после двух бесед (этот сволочной сексуальный язык проникает во все; морковка – это метафора! я и не думал с ней спать! я рассказывал ей, как хорошо человеку, когда простит он в сердце своем и бла-бла-бла).
И что мне таки оставалось?
Оставалось – я так решил – одеть серый костюм, даже с рожками и перчатками, и забраться к Наде домой. Появиться, уже когда она ляжет спать (лучшее время для наведения морока!), в полутьме так эффектно пройтись от двери к кровати, всем своим видом показывая, что совершенно бесплотен и летуч (чтоб не пугалась как простого мужика), стать возле кровати и положить ей на постель пять рублей. “Это, - сказать, - те самые. Делай с ними что хочешь”.
Воспоем славу психологическим защитам: Надя умудрилась забыть мой приход как сон, пятирублевку положить в кошелек и истратить ее в первом магазине. Некоторые овцы обладают очень прочной шкурой, и звук кнута их не сразу трогает. Пришлось приходить к ней на следующую ночь, чтобы опять положить на девичью постель пятирублевку. И на следующую. Если бы кто-то видел, как я лажу в ее квартиру в костюме черта (а кто-то всегда видит, в нашем многообразном мире в этом можно не сомневаться), то подумал бы, что влюбился я в эту марусю. Конечно, уже хочешь-не хочешь, пришлось ее рассмотреть ночами, и, кстати, признать, что и вправду хороша девица формами, жаль, что психикой подкачала. Это опять зверский вопрос, буду ли я работать с мне-не-симпатичными, на который я всю жизнь ответить не могу, особенно когда в белом костюме, потому что в нем врать не принято.
На третью ночь я ей намекнул, что пять рублей я не для того вытаскиваю для нее из Моря Обид, чтобы она их кидала обратно. И что я ей не мальчик-водолаз, а полноформатный Диавол. И велел ей помнить мой приход, а то явлюсь посреди дня при маме или сослуживцах, и все увидят, как она краснеет, когда меня видит. Не хило так пригрозил, по-пионерски.
На утречко Надя меня воспомнила, взяла в руку мятую бумажку и проплакала с полчаса. Кстати: плакать для души – не вредно, чтоб вы знали.
Поняла она, что пятирублевка неразменная, и все-таки стала ее беречь. Тут еще нам как-то так помогла таинственная Ебическая Сила, что сдачу в разных местах Наде часто стали давать пятирублевыми. И тяжелые, сильные волны нахлынывали на нее каждый раз, когда она клала в кошелек многократно размноженные по миру одинаковые пятирублевки, символ великой вины и несостоявшейся казни. Еще бы! – звук кнута овцам должен быть не просто слышен, а многократно отдаваться в ушах! Еб вашу мать, овечки! Совсем охуели? (Так на овцеводческом жаргоне произносится пожелание овцам плодиться плюс напоминание, что хуй, необходимый для этого, находится у Пастыря, и овечка не должна легкомысленно думать, что у нее есть такой же (то есть “охуевать”). Пастух должен незыблемо стоять в стаде на месте главного барана.)
Плохо ей, давит ее, но не хочет она облегчения. Вообще фантазия о том, как “умру и тогда победю” – крепкая тема, очень людская. Надя так была полна решимости всю жизнь помирать от своего несостоявшегося аборта, то есть в каком-то смысле выполнить волю отца, что готова была на все эти муки. Каждый день она приносила домой несколько пятирублевок, складывала их на стол, а потом ложилась на диван и плакала. Никому, кстати, не признавалась, умничка. Наше с ней общение было прекрасно замаскировано под самую обыкновенную депрессию.
Месяц! – понадобился ей, чтобы приплестись ко мне-ангелу на прием в отделение и рассказать о том, какая у нее в голове бяка. Причем, рассказывала она так по-эзопски, что не будь я полностью в курсе, я бы вряд ли что-нибудь понял. Она ни разу не говорила “пять рублей”, она их называла “деньги”, и так далее.
Ффух, еле-еле, до чего-то добрели. “Надежда Павловна, так вы хотите от них избавиться, от неразменных ваших денег?” “Хочу!” О, сладко было услышать из ее уст это слово. Так что я даже переспросил, вроде не услышал: “Как?” Чтобы она погромче сказала: “Хочу!” Я уж и третий раз все-таки послушал из нее волшебное слово, а больше не стал женщину мучить, ей же говорить такие срамные слова трудно, я понимаю. “Иди, - говорю ей по-ангельски, - в церковь, покупай на эти пять рублей свечки. Ставь четыре во здравие отца, а одну – за свое”.

Достаточно было видеть с колокольни ее выход из той церкви и примиряющий поход к отцу на следующий день, чтобы мысленно поздравить себя, что вот опять, умница, дело сделал, и ведь так и не трахнул; так что табличку переходящую, про повышенную сексуальную опасность, пора уже Леше перевешивать; и хорошо это или плохо?

Возврат к списку